Психологический центр «Здесь и теперь»
+7 (495) 724-80-43

Когда она приходит, я несколько дней болею.

На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захватывающие меня целиком. Ни о чем другом не могу думать, перед глазами только ее лицо — такое красивое, такое тонкое, такое... Ее черные глаза, которые прячутся под прядью челки и иногда обжигают все внутри меня своим молниеносным взглядом. Я волнуюсь. Я вся горю. Я желаю ее. Я боюсь ее. Мне кажется, я люблю ее.

Что делать? Прекращать терапию? Прекращать терапию! Прекращать??? И я больше не буду видеть ее раз в неделю... Не буду говорить с ней... Не буду испытывать вместе с ней минуты человеческой близости, тревогу и волнение на уровне груди... Это кажется совершенно невозможным.

Она пришла ко мне еще восьмиклассницей. Позвонила в психологический центр, где я работала психологом-консультантом, и записалась на прием через секретаря:

- Как тебя зовут? Из какой ты школы? И какая у тебя проблема?
- Я влюбилась в девочку...
- ... пауза.
- Я не знаю, что мне делать. Мне хочется умереть.

Наш секретарь Наталья Дмитриевна — женщина пенсионного возраста, без какого-либо психологического образования, но с тонкой душой, - приняла трудное, но единственное в той ситуации решение:

- Хорошо, я попробую записать тебя без родителей.

Так она попала ко мне на прием. Только через четыре года, когда наши отношения прошли через обиды и злость друг на друга, откровенность и слезы, расставания и возвращение ее ко мне уже по домашнему телефону, она призналась: «Я сидела перед кабинетом, и впервые в жизни без родителей пришла просить помощь у взрослого человека, который называется психологом. Я даже не представляла себе, как может выглядеть этот психолог. И я надеялась... Но не эта же молодая красивая женщина?!.. Господи! Только не эта молодая красивая женщина!! Эта?!!!»

И я тогда была сражена наповал. По роду своих занятий я принимала подростков, которых приводили в центр родители, — пьют, курят, колются, не ночуют дома, уходят из школы... Можете представить — как они выглядели! И вдруг тут это чудо. Хорошенькая отличница, в которой все — от аккуратной кофточки до правильно построенной речи — выдавало хорошее воспитание и высокий для ее лет уровень интеллектуального развития.

Она волновалась, краснела, сдерживала в себе тревогу, и все же тупиковая жизненная ситуация заставляла ее говорить:

- Я влюблена в девочку из моей школы. Из девятого класса... Она необыкновенная. Она такая красивая, такая умная, такая хорошая... Только она избегает меня...
- Ты хотела бы с ней дружить? — я понимала, что то, о чем я спрашиваю, как-то глупо и не про то, что под ее волнением и смущением есть какая-то острая боль, и вина, и сильная, тревожащая «неправильность». Но как мне спрашивать об этом?..
- Да, я хотела бы с ней дружить. Но по-другому... Я влюблена не только в ее душу, но и в ее тело...

Бред! Бред! Что она говорит?! Она сама-то понимает — что она говорит?! Ну, конечно, это просто то, о чем она наслушалась с экрана телевизора — модные нынче разговоры о голубых и розовых... Хочет выделиться. Хочет решить этим свои проблемы в контакте с родителями. Интересно,с кем? С отцом или с матерью? Все это проносилось у меня в голове с бешеной скоростью.

А она продолжала:

- У меня много друзей. И парней, и девчонок. Есть парень, который влюблен в меня. Но с ним я только дружу. Он меня не волнует. Ну, понимаете, не волнует мое тело. А ее я хочу. Меня так тянет к ней. Меня так трясет от волнения, когда я ее вижу...

Я слушала ее рассказ, кивала, задавала контактные вопросы, а сама все просчитывала версии у себя в голове:

Версия первая: у нее на самом деле проблемы во взаимоотношениях с матерью: нет близости, тепла, любви, вот она и ищет все это в отношениях с этой идеальной девочкой.

Версия вторая: проблема во взаимоотношениях с отцом (или с братом?). Например, психологическая травма, не позволяющая создавать близость с мальчиками.
Может быть, вообще отца никогда не было?

Версия третья (вовсе не психологическая): а может быть, это тот самый чисто физиологический случай с геном гомосексуальной любви в крови. И тогда ... И тогда что???

Но это вертелось у меня в голове. Для гештальт-психолога это дело пятое. Что у меня на уровне чувств? А в этом диапазоне у меня творилось нечто... сильно волнующее, захватывающее меня целиком, поднимающееся горячей волной от живота до горла.

Но она продолжала:

- Я попробовала подойти к ней один раз, другой, пробовала дарить ей подарки, пробовала писать письма. Все бесполезно — она избегает меня. И я не хочу жить. Все становится бессмысленным, если...

Понимаете, я ведь даже ни с кем не могу поговорить об этом. Вы — первый человек, кому я все это рассказываю. Может быть, я — ненормальная? — все было в ее глазах: испуг, боль, удовольствие — одновременно.

Как тут про родителей? Мне кажется, я превратилась просто в зеркало. В зеркало, которое все, до последнего нюанса чувств, отражало ее. Я переживала страх, боль, невероятное тепло и сочувствие к ней. И еще понимание. Мне кажется, это тоже чувство.

Эта моя девочка-клиентка со всеми своими страстями и страхами одна. Совершенно одна. И я, уже умудренный опытом терапевт, владеющий техниками и теорией, не нашла ничего лучшего в тот момент, как просто рассказать ей все, что произошло со мной двенадцать лет назад, когда я переживала трагедию своей собственной любви. После этого я уже вышла замуж, многое прожила в своих отношениях с мужем…

Сейчас я уже не помню, как она слушала меня, какое выражение лица у нее было. Когда я закончила — между нами повисло такое молчание, которое бывает только у людей, доверяющих друг другу настолько, что они не боятся чувствовать молча.
То, что унесла она из моего кабинета в эту первую встречу, трудно, наверное, назвать просто поддержкой. То, с чем осталась я после ее ухода, можно описать словами — «потрясение» и «страх».

Про ее родителей мы поговорили потом. На следующих встречах. Благополучная семья — интеллигентные мама и папа, есть еще младший брат. Нет, проблем во взаимоотношениях нет. Больших скандалов и запретов не бывает. Получается обо всем договариваться.

- Дело не в родителях, Елена Владимировна, я объясняю Вам. Дело во мне самой и моих отношениях с любимой девушкой...

И мы работали на ее осознаваемую потребность. После того, как удалось пережить на наших сессиях и между ними проблему непонимания «подруги», принятие себя с этими странными, непохожими на других, чувствами, выйти из депрессивного состояния, Арина исчезла.

Прошла весна, лето и осень, и она вновь нарисовалась у меня в кабинете. На этот раз больше всего ее тревожила она сама: «Я одинока. Одинока не потому, что у меня нет друзей. Одинока потому, что чувствую себя непохожей на всех них. Девчонки сплетничают о парнях, заводят романы, а мне это неинтересно. Попробовала со своим парнем, влюбленным в меня, обсудить это. Рассказала о своих желаниях любить женщину. Он был удивлен. Но, по-моему, понял. Он обещал помочь мне познакомиться со взрослой женщиной, кажется проституткой. Это не то, что мне надо. Но хочется хоть как-то двигаться, реализовывать себя, искать... Понять, что в моих желаниях — истинно, а что придумано...»

Во второй раз я удивилась этой девочке: она учится в девятом классе, а рассуждает и чувствует на все двадцать, и может быть, тридцать лет — когда приходит истинная глубина переживания себя и своей индивидуальности в этом мире?

И мы продолжили нашу психологическую работу. Я опять пробовала исследовать ее детскую историю, и опять она не видела в этом ничего, помогающего ей понять себя. Однако, теперь у нее было больше мужества, силы и терпения, чтобы шаг за шагом проходить в глубинные слои своей личности и своего бессознательного, где действительно больно, одиноко, непонятно и страшно. Мы рисовали, говорили, проигрывали роли. Она пробо­вала брать в жизнь новые стратегии поведения и полученный опыт переживания своих чувств во время сессии. С завидным упорством, как бы ни про­блематизировала ее я, как терапевт, она все больше приходила к ощущению себя лесбиянкой. Она все больше принимала в себе эту часть и все больше успокаивалась по этому поводу. Казалось - и правда, это давало ей столько энергии, столько удовольствия, что даже удивляло и пугало меня. Мое твердое внутреннее убеждение, что это ее блажь, вторичная выгода, замещающая потребность, — «это пройдет, как только нам удастся обнаружить истинную, базовую, фрустрируемую пока потребность...» — это мое терапевтическое убеждение все чаще казалось мне самой мифом.

Я шла ва-банк: брала супервизию у Нифонта Долгополова и Георгия Платонова – моих коллег, стимулировала ее на отношения с мальчиками, обсуждала непростые перспективы ее будущей жизни, игнорировала ее лесбийскую часть вовсе, работая про другое — ничего не помогало. И так и эдак выходило, что построить близкие, настоящие, любовные отношения с женщиной — ее истинная потребность. И тут я встретилась лицом к лицу с тем, что называется в терапии «материнский контрперенос» — страх и ощущение бессилия... — вот то, что я ясно чувствовала на этом этапе терапии.

И я договорилась с Нифонтом о совместной сессии. Точнее, чтобы он поработал с ней, а я наблюдала. Может быть, со стороны мне удастся увидеть что-нибудь новое? Что-нибудь из того, что я не использую в пользу ее гетеросексуального поведения.

На встречу с мужчиной-терапевтом она пришла как боец. В косухе, чуть ли не в цепях — было видно, что смущение она прикрывает нарочитой грубостью. «За эти полтора года она изменилась даже внешне», — подумала было я. И посмотрела на Нифонта. Он был как никогда расслаблен; весел и, по-моему, возбужден. Он с первой минуты стал общаться с ней, как со взрослой женщиной. Вот чего не хватало мне! Быть мужчиной. И этим вызвать в контакт ее женскую (в смысле откликающуюся на мужчин) часть. Я уже внутренне потирала ладони от удовольствия. Я уже заготовила речь: «Нифонт, все-таки — ты — супер! Все-таки ты профессионал от Бога, как ты все чувствуешь, как ты с первой минуты реагируешь бессознательно именно так, как необходимо... Именно про то, что нужно...» Но что такое? Куда девается на глазах это сексуальное напряжение между ними? Что моя клиентка? А моя Арина всем своим видом говорила: «Все это хорошо, конечно. Мне нравится, что я Вам нравлюсь, но мне бы не про это вообще...»

В результате Нифонт, по-моему, не выдерживает: «Ты мне прямо скажи — ты спала с кем-нибудь в реальности, с женщиной ли, с мужчиной ли — все равно? Нет?! Вот я смотрю на тебя — красивая молодая женщина... Классная такая, привлекательная... Что ты к нам-то ходишь — страдаешь? А не знакомишься и не пробуешь реальной сексуальной жизни?!!..»

После этой сессии она пропала на год.

Пришла вновь в начале 11 класса. Я даже не узнала ее в дверях. Высоченная, с широкими, кажется, накачанными плечами и с цветами в руках.

- Елена Владимировна, я пришла поздравить Вас с днем рождения и договориться о встрече. Мне очень нужно поговорить. Больше всего я жалею о том, что каждый раз не доводила работу до конца. Как только появлялось облегчение — убегала. Теперь я настроена на серьезную длительную терапию. Мне нужна помощь. Я достигла в своих контактах того, чего я хотела. Но от этого не стала счастливой.

… Я была в шоке. Нет, я была уверена, что она придет. Я часто вспоминала ее, когда делилась со своими студентами какими-то приемами гештальт-работы. Я была в шоке не от того, как она изменилась внешне (маскулинная молодая женщина с мужской стрижкой и пиджаком), не от того, как она изменилась внутренне (в школе по-прежнему блестящие успехи, только в каждом слове — уверенность, резкость, напор). Я была в шоке от себя самой.

… Меня трясло мелкой дрожью...

Поначалу я задвигала это на задний план, благо, работы с ней в этот раз было предостаточно — она действительно дозрела до настоящего, эк­зистенциального переживания себя в этом мире. Она так нуждалась в контакте со мной как с психологом и уже близким человеком, чтобы грустить о своем одиночестве, открыто злиться на отца, оказывающего большое давление на психику, наконец, вспомнить свои первые пять-семь лет жизни, когда чувствовала себя брошенной своими родителями.

- Я как будто закапываюсь все глубже и глубже — признавалась она. — Нет, знаете - наоборот, я откапываюсь... Все выходит, выходит... Я как будто снимаю груз со своих плеч. Мне становится легче. А ведь я не часто позволяю себе говорить о своих чувствах.

Она действительно была готова не только чувствовать — глубоко и сильно, но и осознавать, проговаривать и делиться со мной всем, что происходит в ее душе. Настало самое время поговорить о наших отношениях.

Я готовилась к этому разговору десять дней — прислушивалась к себе, проверяла свои «контрпереносы», представляла, как она может воспринять те или иные мои слова о себе. Было совершенно необходимо «вскрыть» тот пласт переживаний, о котором мы мало говорили — или не говорили вовсе — о ее волнении на наших встречах, о моей дрожи и возбуждении. Но самое главное — о наших страхах признаваться в этом. По крайней мере, мой страх захватывал меня при одной мысли об этом разговоре: «как я буду говорить о таких «нетерапевтических» чувствах? Сможет ли она, по сути, совсем еще девочка, правильно понять меня, не испугаться и пройти через это тонкое место в наших терапевтических отношениях?»

Первые 7-10 минут нашей встречи все эти вопросы еще защищали меня, чтобы начать разговор, пока я слушала о том, что у нее происходило за эти дни, с прошлой сессии. Я совсем была уже готова убежать в возникающую тему о проявлении ее слабости, когда возникает необходимость выяснять отношения, как вдруг связала эту ее тему, с тем, что задумывала... И я начала:

- Как ты себя сейчас чувствуешь?
- Довольно-таки спокойно. Правда, немного неуютно... Из-за освещения. Оно яркое.
- Какую ерунду ты несешь! А от чего на самом деле ты чувствуешь себя неуютно?
- На самом деле я чувствую в себе желание не говорить ни о чем... Поэтому и получается, наверное, такой бред. Такое бывает — в глубине души знаешь, что это тебе нужно, а что-то внутри не дает... Интересно — что это такое, что подавляет во мне желание разговаривать?..
- Я как раз сегодня хотела об этом с тобой поговорить. Она оживилась, расслабилась — сейчас фигурой будет не она, и напряжение спало.
- Я хочу обсудить наши с тобой отношения.
- Хорошо.
- Что ты думаешь по этому поводу? - Длинная пауза. У нее изменяется дыханье:
- Просто проще думать, что наши с Вами отношения являются официальными — психолог, пациент. Это ни к чему не обязывает. Любые другие отношения предполагают взаимный диалог. Я часто обжигаюсь от этого...
-Ты боишься?
- Да. Это часто переходит границы. Я строю с человеком отношения, в которые никто не имеет право вмешиваться. Только мы вдвоем. А здесь я не имею права на это. Я — просто клиентка.
- Да, это более безопасно. Это более безопасно для тех чувств, о которых мы не говорим. Я много думала об этом и хочу тебе о многом сейчас сказать... Я чувствую очень большой страх говорить об этом, но мое желание обсудить наши чувства друг к другу сильнее его. Я хочу сказать тебе несколько вещей.

Первое: я думала о том, что не могу с тобой дальше работать, необходимо передать тебя какому-то другому психологу, потому что я заметила, что часто чувствую рядом с тобой возбуждение. Я ловлю себя на том, что не могу говорить, что боюсь, что говорю неискренне, не присутствую как личность, целиком...

(Мой Бог! Что я испытывала в этот момент! Я была готова провалиться под землю от стыда и страха, и я судорожно вытирала платком мокрые ладони ...)

- Мне это, с одной стороны мешает, с другой стороны - я понимаю, что все, о чем ты рассказываешь, очень сильно относится ко мне — в том смысле, что ты очень похожа на меня... И с этой точки зрения я тебя очень хорошо понимаю. Я даже обнаружила, когда думала — кому я тебя могу передать — что не могу найти такого психолога из известных мне, который понимал бы тебя так, как я тебя понимаю. В моменты отчаянья я думала, что обязательно должна это сделать — передать тебя другому психологу, для того, чтобы ты делала настоящую терапевтическую работу для себя. А в другие моменты мне казалось, что именно то, что все это во мне есть, и то, что я могу тебе об этом сказать, может быть для тебя шансом для настоящего изменения твоей жизни...

Как ты воспринимаешь то, что я говорю?

... Конечно, можно было догадаться заранее — она среагировала не на мои признания о возбуждении (ведь где-то в глубине души она все это знала!), она обиделась на мою мысль передать ее другому психологу:
- За эти четыре года я привязалась к Вам. Я знаю, что никто из спе­циалистов не сможет дать мне то, что даете Вы...
- Но ты же не знаешь...
- Я чувствую то, что даете мне Вы...

Господи! Она даже здесь ответила словами из моей жизни в ее возрасте — мужчина, моя первая любовь, говорил мне тогда: «Никто не будет любить тебя так, как я. Не потому, что я заранее знаю этих людей. А потому, что я знаю себя».

- Я думаю, что никому уже не доверю то, что доверила Вам. Но если Вам это неудобно — я могу уйти. Я займусь собой сама. Начало положе­но. Пусть это и будут многие годы...

Это был урок. Она, эта семнадцатилетняя девочка, преподала его мне, почти вдвое старше ее женщине. Я боялась «неприличного», не книжно­го, а по сути настоящего чувства. Стыдясь своей «неправильности», опасаясь нарушения какого-то там мифического этического кодекса, я, как типичная «училка», стала запугивать ее разрывом нашего контакта. Я не доверяла себе, ей и нашей человеческой близости. А скорее всего, мой страх заслонял мое доверие. Слезы подходили к моим глазам, и я призналась ей в своей слабости — отказаться от нее, чтобы защититься от сильных чувств. И мы стали говорить о доверии и недоверии друг к другу. И даже после этого оставалась какая-то настороженность, какое-то опасение в ней.

- Тяжело...
- Ты можешь сказать, что именно тебе тяжело? Ты вздыхаешь...
- Когда два человека становятся близкими — они становятся самими собой. Но они к этому идут. Мне кажется это невозможным.
- Что именно?
- Я считаю невозможным это — мы становимся ближе только от разговора о наших чувствах.
- Правильно я тебя слышу? — То, что мы говорим о наших отношениях, не делает наши отношения ближе?
- Да.
- Что тогда происходит от того, что мы говорим? Что с тобой сейчас происходит? Ты как будто уходишь...
- Наверное, да. Я удаляюсь телом, а душой остаюсь здесь.
- Тебе страшно?
- Я не знаю — страшно это или нет. Я просто чувствую, что граница появляется. Граница между миром моих чувств и миром сложившихся норм. Это как бы две разных жизни. Но если честно, я склоняюсь к этому — иметь границу.
- К сожалению, я в этом тебе никак не хочу помогать. Потому что я-то как раз думаю, что настоящая жизнь, подлинная, заключается в том, чтобы жить так, как тебе хочется...
- Чтобы разрешить себе удовлетворять свои потребности, нужно прожить жизнь. Мне нужно быть обязанной кому-нибудь, чтобы заслужить это право. Хотя бы положение в обществе, где ты можешь поставить себя так, как тебе хочется.
-Ты говоришь о детском возрасте?
- Скорее всего, да. Нужно сначала отучиться, стать кем-то, потом уже можно жить так, как я хочу.
- Я тебя понимаю. В детском возрасте есть много ограничений. Но и во взрослом возрасте есть много ограничений. Многое такое, что я не мо­гу позволить себе до конца. Но все-таки есть многое, девяносто процентов того, что я даже не замечаю — чего я не позволяю себе. Я сейчас изменила позу и почувствовала, что у меня совершенно затекла нога. А я сидела и даже не обращала внимания — как мое тело живет.
- Наверное, да...
- Я получаю действительно настоящую жизнь для себя, когда я нахожусь в контакте со своими чувствами, когда позволяю себе переживать их, позволяю себе говорить о них, хотя бы с самой собой...
- А я опасаюсь за последствия. Я себя ловлю на мысли о том, что будет мне за это, через что мне придется пройти.
- Да, это и называется ответственностью. Если ты выбираешь что-то — то за это несешь ответственность. Получается, что выбор заключается в том, какую ответственность ты выбираешь. Все равно будет ответственность. Либо ответственность в том, что ты позволила себе жить так, как ты хочешь. Либо ответственность в том, что ты осталась несчастной, в том, что не позволила себе этого, но сделала все «правильно».
- В основном у меня так и получается... — она глубоко выдохнула.
- Сейчас тебе легче?
- Мне легче оттого, что мы все проговорили. Но только... Но только непонятно, что теперь с этим делать? Мы многое сказали друг другу. Мне приятно, что я Вам нравлюсь. Но что теперь делать?

Я понимала, о чем она пытается сказать, что ее пугает и одновременно притягивает — возможность наших сексуальных отношений. И я сказала то, что должна была сказать ясно и определенно.

- То, что я призналась тебе в своих чувствах, в своем возбуждении и своем страхе, не означает, совершенно не означает того, что я предлагаю тебе какие-то другие отношения, кроме терапевтических. Это не означает, что я предлагаю тебе любовные отношения. Я только хочу быть искренней и открытой с тобой. До конца.
- А что же нам делать со своими чувствами?
- Мы будем говорить о них, когда будем переживать их в нашем контакте. Говорить и переживать вместе.
- Да. Я поняла это. — Она вздохнула. Мне показалось, это был вздох облегчения и сожаления одновременно. Я чувствовала то же самое.

Итак, мы сделали это! Мы прошли через этот разговор — пережили стыд, неловкость, страх, и остались в терапевтическом контакте. Остались в близости.

- То, что сейчас произошло... Это то, что происходит обычно с моими женщинами. Только это происходит у меня без слов, без разговоров. В действиях. А сейчас мы просто говорили... — она была мягкой, милой, нежной, как никогда, открытой и... настоящей женщиной, если хотите.— Я чувствую, что наши сессии стали намного искреннее...
- Наверное, ты и я стали более готовы к близости. Человеческой, душевной... Мы обе стали взрослее за эти четыре года... Стали больше позволять себе чувствовать и говорить об этом.

Но это было только начало.

Мы расстались на десять дней. «Мне хочется дольше побыть с тем, что произошло. Еще раз одной пожить про это» — сказала она, когда уходила. Я верю, что все, что происходит между людьми — материально. Это то, что называется опытом. И через несколько встреч «ни о чем» (типа защиты своих границ в кругу друзей) она сама вернулась к настоящим переживаниям:
- Знаете, а ведь у меня так ничего настоящего ни с кем и не было. Я спала один раз с парнем, множество раз с женщинами — но с ними я была только телом. Душой, общением, разговором я с ними никогда не была. Даже, может быть, специально. Я как будто боялась все это время встретиться с человеком целиком — всем, что во мне есть. И той, и другой половиной... Я боюсь, что отдамся человеку вся, на всю жизнь и... и ошибусь. Вот тогда я по-настоящему останусь одна и одинока. Я действительно боюсь этого... — она была растерянна.
- Я понимаю твой страх, он мне знаком. Да, ты можешь ошибиться. От этого никто не застрахован. Но если ты не рискуешь, то вообще теряешь шанс пережить настоящую близость, понимаешь? — и я заплакала. Слезы катились у меня по щекам и предательски не останавливались. Отчего я плакала? Я безумно сопереживала ей. Мне было так жаль ее, и вместе с этим я чувствовала так много тепла и любви к ней, так много нежности, что от этих острых чувств и не останавливались мои слезы. Все это я и сказала ей. И еще о том, что очень хочу взять ее за руку, обнять и передать все эти чувства. И когда она переборола свой страх, и мы держали друг друга за руки — в ее глазах были слезы:
- Меня никто никогда так не держал. Я никогда этого не чувствовала... Я очень хочу заплакать. Навзрыд. Но не могу. Однажды в детстве, когда я заплакала, мои родители сказали мне — «нужно справляться со всем самой». С тех пор я никогда не плакала. И никто не давал мне такой поддержки. Даже мама.

- Ты не лесбиянка, Арина, ты знаешь это?
- Да, я не лесбиянка. Я просто хочу у женщин научиться быть настоящей женщиной — мягкой, нежной, открытой ... По-моему у меня стало это получаться последнее время.
- Для меня ты сейчас такая ...

Вот теперь мы как никогда уже были близки к этому простому, но самому важному для Арины осознанию: «Мне хочется простой человеческой близости, тепла, принятия, любви, а я пытаюсь заменить это сексом».

Для Фрица Перлза, основателя гештальт-терапии, в этом месте работа была бы закончена. Но мне представлялось важным еще поддерживать ее на этапе проверки нового опыта в реальной жизни.

И я предложила ей пройти терапевтическую группу, которую мы с коллегой начинали в это время для других наших клиентов, переживающих экзистенциальный кризис. Это было завершающей стадией терапии для всех них. И для Арины это было, по моему мнению, кстати.

Мои ожидания оправдались. Она действительно сделала на группе серьезные шаги для себя. Вспомнила, что приблизительно с 9 лет перестала прикасаться к людям и не позволяла прикасаться к себе, потому что видела в этом «что-то мерзкое, эротизированное» (С ума сойти — эротизированное равно мерзкому!) А после наших сессий стала позволять себе прикасаться к близким, родным людям — мужчинам и женщинам: «Это что-то такое детское и такое приятное» — она говорила про это с улыбкой.

Теперь ей не нужна моя постоянная поддержка — ее связи с людьми стали более открытыми, близкими и счастливыми.

Иногда мы пересекаемся в разных местах. Я чувствую большую нежность и уважение к ней. Но в этом нет боли. В этом есть много радости.